Неточные совпадения
Гоголь и Достоевский давали весьма обильное количество
фактов, химически сродных основной черте характера Самгина, — он это хорошо чувствовал, и это тоже было приятно. Уродливость быта и капризная разнузданность психики объясняли Самгину его раздор с
действительностью, а мучительные поиски героями Достоевского непоколебимой истины и внутренней свободы, снова приподнимая его, выводили в сторону из толпы обыкновенных людей, сближая его с беспокойными героями Достоевского.
Самгин подумал, что парень глуп, и забыл об этом случае, слишком ничтожном для того, чтобы помнить о нем.
Действительность усердно воспитывала привычку забывать о
фактах, несравненно более крупных. Звеньями бесконечной цепи следуя одно за другим, события все сильнее толкали время вперед, и оно, точно под гору катясь, изживалось быстро, незаметно.
Самгину
действительность изредка напоминала о себе неприятно: в очередном списке повешенных он прочитал фамилию Судакова, а среди арестованных в городе анархистов — Вараксина, «жившего под фамилиями Лосева и Ефремова». Да, это было неприятно читать, но, в сравнении с другими, это были мелкие
факты, и память недолго удерживала их. Марина по поводу казней сказала...
«Сыты», — иронически подумал он, уходя в кабинет свой, лег на диван и задумался: да, эти люди отгородили себя от
действительности почти непроницаемой сеткой слов и обладают завидной способностью смотреть через ужас реальных
фактов в какой-то иной ужас, может быть, только воображаемый ими, выдуманный для того, чтоб удобнее жить.
—
Фактов накоплено столько, что из них можно построить десятки теорий прогресса, эволюции, оправдания и осуждения
действительности. А мне вот хочется дать в морду прогрессу, — нахальная, циничная у него морда.
Моя религия не есть мое создание, иначе она вовсе не есть религия; она убеждает силою непосредственной своей достоверности, притом иною, высшею убедительностью, чем
факты внешней
действительности, напр., ощущение этого стола, этой стены, этого шума.
— О, это так! — вскричал князь. — Эта мысль и меня поражала, и даже недавно. Я знаю одно истинное убийство за часы, оно уже теперь в газетах. Пусть бы выдумал это сочинитель, — знатоки народной жизни и критики тотчас же крикнули бы, что это невероятно; а прочтя в газетах как
факт, вы чувствуете, что из таких-то именно
фактов поучаетесь русской
действительности. Вы это прекрасно заметили, генерал! — с жаром закончил князь, ужасно обрадовавшись, что мог ускользнуть от явной краски в лице.
Я не отрицаю, впрочем, что встречалась и тогда другого рода
действительность, мягкая и даже сочувственная. Я и ее впоследствии не обойду. В настоящем «житии» найдется место для всего разнообразия стихий и
фактов, из которых составлялся порядок вещей, называемый «стариною».
Я продержал больного в этом положении еще целую неделю для того, чтобы показать его по возможности большему числу врачей и дать им возможность удостовериться в
действительности факта.
В Петербурге надеялись, что русский человек гостеприимен — мы привели столько анекдотов насчет русского гостеприимства (некоторые анекдоты даже свидетельствовали о гостеприимстве с раскровенением), что отныне
факт этот из области"видов и предположений"перешел в область самой неопровержимой
действительности.
Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обойтись гораздо согласнее и легче,если б он позаботился хоть на капельку скрасить
действительность. Вместо того чтобы представить
факт в приличном свете, чем-нибудь римско-гражданским или вроде того, он только выставил грубый страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но ведь все-таки…
Мысль его до того привыкла перескакивать от одного фантастического предмета к другому, нигде не встречая затруднений, что самый простой
факт обыденной
действительности заставал его врасплох.
Он мог брать для своих изображений не те жизненные
факты, в которых известная идея отражаемся наилучшим образом, мог давать им произвольную связь, толковать их не совсем верно; но если художническое чутье не изменило ему, если правда в произведении сохранена, — критика обязана воспользоваться им для объяснения
действительности, равно как и для характеристики таланта писателя, но вовсе не для брани его за мысли, которых он, может быть, еще и не имел.
Но тут обилие частных представлений, собранных прежде и неприметно покоившихся в его сознании, дает ему возможность тотчас же составить из них общее понятие и, таким образом, немедленно перенести новый
факт из живой
действительности в отвлеченную сферу рассудка.
Для того чтобы сказать что-нибудь определенное о таланте Островского, нельзя, стало быть, ограничиться общим выводом, что он верно изображает
действительность; нужно еще показать, как обширна сфера, подлежащая его наблюдениям, до какой степени важны те стороны
фактов, которые его занимают, и как глубоко проникает он в них.
Но человек с более живой восприимчивостью, «художническая натура», сильно поражается самым первым
фактом известного рода, представившимся ему в окружающей
действительности.
Я знаю также, что современная
действительность почти сплошь соткана из такого рода
фактов, по поводу которых и помыслить нельзя, полезны они или не полезны, а именно только, опасны или малоопасны (и притом с какой-то непосредственной, чисто личной точки зрения).
Но это будет не преувеличение и не искажение
действительности, а только разоблачение той другой
действительности, которая любит прятаться за обыденным
фактом и доступна лишь очень и очень пристальному наблюдению.
Разъяснить эту обстановку
факта, определить путь, которому он должен следовать, не извращая своего внутреннего смысла, — все это уже совсем не утопия, а именно та самая почва
факта, на которой он стоит в
действительности.
Но хотя бы она была в одном человеке, она —
факт, великое событие не в возможности, а в
действительности; отрицать событие нельзя.
Существовал ли этот последний
факт в
действительности — по совести, я ни отвергнуть, ни утвердить этого не могу, но, вероятно, в самой моей отчужденности («неякшании») было что-нибудь такое, что давало повод обвинять меня и в «задирании носа».
Да и, кроме того, в отчете министра внутренних дел за 1855 год, в то время, когда в литературе никто не смел заикнуться о полиции, прямо выводилось следующее заключение из
фактов полицейского управления за тот год: «Настоящая картина указывает на необходимость некоторых преобразований в полицейской части, тем более что бывают случаи, когда полиция затрудняется в своих действиях по причине невозможности применить к
действительности некоторые предписываемые ей правила.
Иван Ильич застал себя на том, что он внимательно прислушивался и поверял
действительность факта.
Идеи и их постепенное развитие только потому и имеют свое значение, что они, рождаясь из существующих уже
фактов, всегда предшествуют изменениям в самой
действительности.
Положиться на правду и живую
действительность фактов, изложенных автором, невозможно, потому что внутреннее отношение его к этим
фактам не просто и не правдиво.
И вдруг, представьте себе — [им не возражают уже даже, а прямо уличают их во лжи, оспаривают]
действительность факта, на который они ссылаются.
Потеряв достоинство голого
факта, силу
действительности, происшествие не имело и достоинства вымысла, ибо все его знали.
Это будет отступление весьма короткое, но столь внушительное, что после того исторического
факта, который я сейчас приведу, читателю уже будет гораздо легче верить, что могло в
действительности происходить все то, что я расскажу далее.